"ЛИЦО НЕДЕЛИ: ВЕНИАМИН СМЕХОВ".

"Я влюбился в очень красивую женщину и навсегда стал ежедневным "молельщиком" за то, что это произошло. Но это больше, чем просто удача. Это судьба".

— Для начала разрешите загадку - как так получилось, что вы живете между Москвой и заграницей, вас практически не застать дома?

— Во-первых, я с самого рождения был кочевым человеком, потому и актером стал. Гастроли - любимый период жизни в театре. Во-вторых, у меня несколько профессий: актерская, режиссерская, педагогическая, литературная. По сумме баллов я оказался кому-то там интересен. В период самой горячей любви Запада к России, в 1991 году, был приглашен в Германию ставить "Любовь к трем апельсинам". Потом - два спектакля в Израиле, потом "культурные связи" занесли в Америку. Так и поехало. Кроме того, моя жена Галя - довольно известный театральный критик, историк, кандидат наук. Она преподавала историю театра в Вашингтоне. У нас образовалась "корпорация". С тех пор все семь лет, что мы ездим, на вопросы журналистов я отвечаю: "Моя родина - это моя жена".

— Вероятно, из-за путешествий у вас такой аскетичный быт? В доме почти голые стены.

— Оформление нашей жизни после ремонта принципиально было таким. Зато сколько книжных полок! Книги - наше счастье.

— Без чего вы совсем не можете обойтись?

— Без видео, без работы с пленками. Я буду ставить в Праге "Пиковую даму" и должен готовиться, так как консерваторского образования не имею.

— Вы так равнодушны к уюту, к еде и одежде?

— Нет-нет, я обожаю хорошо поесть. А что касается одежды, мы очень не хотим, чтобы руки оттягивали чемоданы, поэтому цвет костюмов унифицировали до черно-белого. Но это известный эксперимент: в Чикаго встретились со Славой Полуниным, и он, как оказалось, сделал то же самое. Еще благодаря многолетним странствиям мы очень тщательно выверяем свой режим. Исключили классическую актерскую ночную жратву, исключили всю жирную пищу, курю я не больше четырех сигарет в день.

— Бегаете по утрам?

— Нет, но мне очень нравится быстрая ходьба. Когда-то мы с Галей ездили в Железноводск и вокруг горы Бештау проходили по 25-30 километров в день. И это было нетрудно. К сожалению, сегодняшний образ жизни это исключает. Правда, когда со студентами в штате Айова я ставил бабелевский "Закат" на английском. Это был городок, далекий от центра. Там много ходят - у некоторых людей даже нет машин. Для Америки это феноменально.

— Кстати, у вас там и здесь машины разные или как?

— Вообще, я страстный автомобилист. Как и Высоцкий - ученик Ивана Дыховичного, гениального водителя. С тех пор здесь у меня машина, которая почти развалилась и которую дважды украли. Потом вернули. Там, в Америке, я купил двухдверную японскую "Субару", и недавно за полгода мы с Галей проехали на ней 25 тысяч миль - от Колорадо до Флориды и далее, в Канаду. Я горжусь этой цифрой.

— Где вы там обычно живете?

— Когда работаем - предоставляются дома. Много кочуем по друзьям. Друзья никогда не позволят нам жить в гостинице.

— С кем дружите?

— Всех не перечислишь. Со мной удобно дружить, у меня "позитивное" мышление, я больше внимания обращаю на хорошее. Из актеров чаще всего "приобретения" были на отдыхе. Коля Караченцов - нежно любимый мной человек еще со времен Щелыкова и своей полной безвестности. С Юрой Яковлевым мы собирали грибы. С Мариной Нееловой сейчас увиделись на концерте Спивакова в Париже - так все крутится. Конечно, верен своим таганским друзьям: Лене Филатову, Валере Золотухину.

— Почему-то есть мнение, что с Высоцким вы не дружили, хотя сосуществовали спокойно, без интриг. Откуда оно взялось?

— От меня же и взялось. Если я называю другом Юрия Визбора, то потому, что он сам написал "Песню о дружбе", посвященную мне. А Высоцкий нигде не говорил о страстной любви к кому-либо из нас. Это все очень индивидуально. Были периоды тесных контактов, были периоды отторжения. Мы до сих пор дружим с Люсей Абрамовой, Володиной женой и матерью его детей, и мои дети всегда дружили с Никитой и Аркадием. Но нельзя так: "С вами разговаривает друг Высоцкого, композитор такой-то". Ты или композитор, или друг. И, кстати, то, что я езжу, освобождает от всех интриг и расколов. Я приезжаю и не зависимо ни от чего играю "Мастера и Маргариту".

— Говорят, что контакты с "Мастером..." всегда сулят странности и неприятности. Ваш Воланд никаких хлопот не доставлял?

— Тьфу-тьфу, это до сих пор моя любимая роль. Странность, пожалуй, только в том, что именно к Воланду все время возвращался в беседе со мной Влад Листьев - шла одна из последних его передач "Час пик". Это стало как бы невольным предзнаменованием... Кстати, уже за кадром Влад рассказывал, что однажды, работая в Венгрии в нашем посольстве, влюбился в девушку. И это была девушка, с которой приехал я. Причем он был уверен, что на таких девушках не женятся, их только любят.
Надо сказать, тогда был лишь первый год нашего с Галей романа. Но вот уже восемнадцать лет, как мы вместе.

— Когда вы знакомитесь с женщинами, чем вы их завоевываете? Есть, наверное, какие-то приемы?

— Нет никаких приемов. Всегда стеснялся, не верил, что это может быть так просто. Может, потому, что, учась в театральном институте, был человеком очень книжным, находился под грузом таких романтических правил старого толка - нельзя изменять, нельзя меняться, вплоть до каких-то глупостей...

— Каких глупостей?

— Был у нас такой красавец, однокурсник Вадим Ганшин. Мы только поступили, и он - такой же, как я, "тонкой, звонкий, длинный и прозрачный", - говорит: "Пошли выпьем". Он был близок к тогдашним тусовкам и повел меня в семью сына какого-то большого хрущевского начальника. Там были две женщины. Одну он с ходу предназначил мне - мне было семнадцать лет, вторая была беременна, причем достаточно очевидно. Он улегся у нее на животе, похлопал и спросил: "Так это от меня? От Вовки? От Фимки?". И у меня стало мутиться в очах. Дальше он налил мне стакан водки. Это как раз большой проблемой не было - втихаря от всего мира со своим школьным другом я "потреблял", кажется, класса с шестого. Так что это дело я выхлестал, но когда он начал рассказывать подробности того, как сейчас у нас все это произойдет, буквально упал в обморок и очнулся уже где-то в ванной, где испуганный Вадим вместе с девушками меня оживлял. Когда ожил - отпустили на свободу, и я был очень им благодарен.

— Вы вообще - человек "отдельный", своевольный, да? Судя по рассказам ваших знакомых о съемках "Трех мушкетеров", мушкетерство вас не коснулось?

— Знакомые правы, я "не участвовал", но они не знают, как я об этом жалел. Впрочем, живя в городе Львове, я был вторым человеком после Миши Боярского по количеству закупаемой "Лимонной". Я ее обожал. Ну а носителем гена "мушкетерства" у нас был Владимир Баллон, игравший Де Жюссака. Наш "старшой", актер и тренер по фехтованию. Вот он - учитель: как быть лихим выпивохой, застольным весельчаком, пожирателем женских сердец и при этом оставаться джентльменом.

— Что вам-то мешало стать достойным учеником?

— Ну не умел я развернуться. Был не очень "поворотлив" в этом плане, даже когда стал совершенно свободен, когда закончилась какая-то вполне достойная семейная жизнь, принесшая мне, как подарок, двух замечательных дочерей. Никто не мог объяснить, как это, играя роль сердцееда в "Смоке и Малыше", на предложения прекрасных дам я отвечал: "Нет, мне нужно работать" - и уходил. Все всегда смеялись. Но, естественно, как живой человек я женщин очень люблю и не могу сказать, что мне с ними не везло. А потом я влюбился в очень красивую женщину и навсегда стал ежедневным "молельщиком" зато, что это произошло. Но это больше, чем просто удача. Это судьба.

— Верите в судьбу? Можете назвать что-то в детстве или юности, что ее определило?

— Детство было военное, мама-врач, папа-экономист, математик. Я тоже сначала в летчики метил, но довольно рано попал на сцену. И еще в детстве случилось так, что на сцене Дворца пионеров чувствовал себя замечательно, а как только спускался в зал - замыкался. Это и определило главный удар судьбы, когда я очень легко поступил в Щукинское училище, а через год наш мастер Этуш выгнал меня за "несоответствие профессии". За застенчивость, леность, закрытость. Теперь он не любит об этом вспоминать, а тогда просто сказал, как он это умеет: "Идите в математики" - и все. Ну, кафедра за меня вступилась, оставили вольнослушателем, так же, как Сашу Збруева, и длилось это два года.

— А как вы выкарабкались?

— Вот в этом и урок, "судьба". Ведь можно было тогда обидеться на весь свет, закусить удила: "Что это, значит, я - хуже всех?! Я же лучше всех поступил! Как это можно меня отчислять за бездарность?! Пусть я не лучше лучших, но - лучше многих! И". Вот никаких таких мыслей мне в голову не пришло. Пришел совсем другой, сакраментальный вопрос: "Что же во мне мешает разглядеть меня самого? Что это?". Я в гневе бываю страшен, многие это знают, но тот первый гнев был направлен на самого себя. И когда я смог себя победить, то очень счастливо все закончилось. А с Этушем мы потом стали друзьями.

— В вашей юности было много веселья?

— Один из главных богов вахтанговской школы - юмор. Первые роли были комические - "Горячее сердце", "Мещанин во дворянстве". А следующий анекдот моей жизни состоял в том, что я, москвич, поверил в книжки, отказался от приглашений московских театров и удрал на Волгу, в Куйбышев. Проработал там год и вдруг ударился в ностальгию. Буквально рыдал, упросил главного режиссера меня отпустить. Но здесь оказался совсем без работы, везде говорили: "Приходи через год". Стал изготовителем шестикопеечных котлет Останкинского мясокомбината - надо было на что-то жить. А потом в училище мне сказали: "Вот есть самый худший театр в Москве - Театр драмы и комедии. Пойди, перебейся". Пошел, меня сразу приняли. Театр был на Таганке, что считалось окраиной. А через год там появился Любимов, и началось...

— И театр, и ваша телепрограмма "Теату моей памяти", и сочинение пьес - это все сугубо интеллектуально. Есть ли какие-то чисто мужские, грубо физические, занятия в вашей жизни?

— Конечно, я мою посуду и очень люблю этим заниматься. Еще - переноска тяжестей. Я носил на руках очень много женщин и детей, телевизоров и автомобилей. Юношеской страстью был волейбол. Вообще очень уважаю физическую форму - это связано с работой. Сегодняшнему театру нужны синтетические актеры. Вон как замечательно двигаются ребята в моей пьесе "Али-Баба и сорок разбойников" в театре у Джигарханяна.

— Что бы вы в связи с этим пожелали такой "синтетической" артистке, как Алика Смехова?

— Оставаться потрясающей девочкой. Ни к ней, ни к старшей, Леночке, я никогда не относился как к детям. Особое чудо Алики - она всегда уходила, сворачивала на собственную дорогу. Из школы - в уличную жизнь, потом - в рисование и писание стихов, в театр Спесивцева, откуда сама же и ушла. И никому там не сказала, что - моя дочь. Всегда все делала не так, как полагалось детям. И, наконец, вместо драмы пошла учиться в музкомедию. Сегодня я и боюсь за нее, и горжусь ею. У вас было написано, что мы видимся только за границей. Конечно, это не так, больше всего мы встречаемся здесь. Просто в свой день рождения благодаря записи компакт-диска она оказалась там, где мы с Галей работали, и мы очень дружно поехали во Флориду, в дом Хемингузя. Это запомнилось.

— Кем стала ваша вторая дочь?

— Вдохновенной хозяйкой дома и центром многих компаний, а также специалистом по библиотечному делу. Ее сыну уже десять лет. Слово "внук" со мной не очень монтируется, Леня зовет меня по имени. Хороший мальчишка, к сожалению, часто болеет...

— Когда мы договаривались о встрече, вы признались в симпатии к "ТВ Парку". На чем она основана?

— Ваш журнал с самого начала был достойно сделан, там хорошо укомплектована информация, кажется, нет разнузданности, и всегда можно увидеть несколько любимых лиц. Мне вообще нравятся издания, которые со вкусом набраны, напечатаны. "Берешь в руки - маешь вещь".

Беседовала Екатерина Тарханова
Журнал " ТВ Парк" от 07.07.1997