"КАЖДЫЙ НАРОД ЗАСЛУЖИВАЕТ СВОИХ КУМИРОВ".

Известный актер и режиссер Вениамин Смехов ставит сегодня драматические и оперные спектакли в Германии, Франции, Израиле, Америке, Чехии. В университетах США он в последнее время преподает еще и актерское мастерство. И все-таки основным местом его работы остается Москва. Здесь, в Театре на Таганке лежит его трудовая книжка, а в начале июля в «Мастерской Петра Фоменко» состоится премьера спектакля «Журден-Журден» в постановке Смехова.

— Уже семь лет вы не появляетесь на сцене легендарной «Таганки», и тем не менее именно этот театр — официальное место вашей работы...

— Это естественно, поскольку «Таганка» меня вспоила, вскормила, отравила, осчастливила и совершенно незаслуженно наградила всем, о чем только может мечтать актер,— блистательной режиссурой, замечательными партнерами, незабываемым и необъяснимым зрителем и годами борьбы с идеологическим режимом. Другое дело, что сегодня это не столько юридическое место моей работы, а сколько символическое, потому что я там «работаю» зрителем. И мне это очень нравится. На сегодняшний день я не пропускаю ни одной премьеры у Юрия Петровича Любимова, эпохального режиссера России. И я счастлив выпивать после премьер в его кабинете за его здоровье и за здоровье моих товарищей.

— А у Фоменко вы тоже «работали» зрителем? И дослужились в конце концов до постановки своего спектакля?

— Да, и мне это тоже нравилось. Петр Наумович — один из самых моих любимых режиссеров и главных учителей в искусстве и жизни с самых первых дней Театра на Таганке. Моей «Таганки», потому что я поступил туда за полтора года до Любимова. Фоменко умеет не только гениально обольщать и восхищать зрителей и актеров, но и заманивать в сети своей дружбы. Я уповаю на небеса, чтобы этот опыт, который называется Жан-Батист Мольер «Мещанин во дворянстве», а в моей версии — «Журден-Журден», стал счастливым утешением. Сейчас на прогоне Петр Наумович сказал: «Отдохновенный спектакль — это тоже хороший жанр».

— Бытует мнение, что самые талантливые актеры играют в столичных театрах. Вы с этим согласны?

— Провинциальные театры не хуже московских. Я много странствовал и утешился тем, что Россия, слава Богу, — это не только Москва. Скажу точнее: Москва — это совсем не Россия. Это мегаполис, задравший нос от того, что у него «Роллс-Ройсов» на душу населения больше, чем у самого Роллс Ройса. Вообще провинция — понятие эстетическое, а не географическое.

— В Москве, кстати, тоже не все разъезжают на «Роллс-Ройсах». Вчера, например, я наблюдала, как Дмитрий Певцов подъехал к Ленкому на мотоцикле...

— Москва не лишена приличных людей. Они живут сами по себе. Слава Богу, что пока им не мешают жить. Вернее, по привычке нашей — еще советской — не жить, а выкручиваться. Мои коллеги, увы, не живут в достатке. А если в богатстве — это уже не коллеги.

— Вы дружили с Леонидом Филатовым, Высоцким, Золотухиным... Что значит для вас дружба, остались ли сейчас старые друзья?

— Очень много старых друзей. Кто-то называет это приятельством, я — дружбой. Когда у вас есть нужда в немедленной помощи — друг немедленно помогает. Мне надо было сейчас выручить приятеля, которого ограбили в Петербурге. Позвонил Мише Боярскому — он моментально помог достать какую-то милицейскую справку... Власти придержащие, силовые органы у нас, как правило, — самодеятельность. Вот культура профессиональна.

— Не так давно Юрий Любимов в интервью нашей газете сказал, что времена сейчас не для культуры. Вы разделяете его мнение?

— Бывает, что при слове «Пушкин» новое поколение пожимает плечами: кажется, он написал «Тараса Бульбу»... Настоящая культура не криклива. Кричит и машет ручками только масскультура. Сегодня она предпочитает Максима Галкина или Аллу Пугачеву. Это как у Вознесенского «Какое время на дворе — таков мессия». Каждый народ заслуживает не только своего царя, но и своих кумиров. Конечно, у нас уже сильно поменялись все ценности, и на место поэзии и театра вышли эстрада и телевидение. Но, к счастью, дух созидательский — наперекорный дух — все равно существует независимо ни от чего. Люди искусства живут в системе вопрекизма — этот термин придумал любимый мною Фоменко.

— В ваших воспоминаниях «Театр моей памяти» есть такие слова: «Если бы я писал книгу «Кино в моей жизни», то многосерийный фильм о мушкетерах, где я сам сыграл роль графа де Ля Фер, в ряду выдающихся изделий искусства назван бы не был». Тем не менее четверть века для большинства зрителей вы благородный Атос.

— Фильм чуть не каждую неделю идет по телевизору, то и дело мы смотрим отрывки из него — и отмечаем, что выглядим все моложе и скачем все увереннее... Конечно, это приятно. Но, помимо роли Атоса, в моей жизни было еще много чего важного.

— Мемуары для вас — это еще один способ творческой реализации?

— Я воспоминатель и начал писать мемуары, по-моему, с рождения. Мне нравится жанр литературного портрета. В книге «Театр моей памяти» портреты тех, с кем мне посчастливилось знаться. Многого еще не написано, и я был бы счастлив написать. Во славу Булата Окуджавы, Юрия Никулина, Зиновия Гердта... Это не только литературный промысел, но и желание поблагодарить тех, кто рядом. Так, за две недели до смерти Высоцкий успел прочитать то, что я о нем написал в журнале «Аврора», — там вышел тогда отрывок из книжки «Мои товарищи артисты».

— Скоро 25 лет, как не стало Владимира Семеновича. Вы были с ним очень близки. Спустя годы как вы можете объяснить его популярность?

— Он был и любим, и ненавидим. Люди, далекие от власти и личного знакомства с Володей, знали и любили его гораздо больше и чище. После смерти Высоцкого выяснилось, что в миллионах домов было полное собрание его сочинений в виде магнитофонных лент. Каким образом? Ведь все это было запрещено. Формально опубликовано, по-моему, одно или два его стихотворения: в «Днях поэзии» и «Химии и жизни». Мне кажется, что Высоцкий — это живая классика. И отсюда все выводы.

— До сих пор вокруг его имени кипят споры. Швыдкой со товарищи не так давно в программе «Культурная революция» решали, нужен ли он сегодня…

— Если в течение стольких лет это имя действует, раздражает, если песни Володи по-прежнему созвучны дыханию времени и новых поколений, это ничего другого не означает, как только наше везенье. Кто-то ругал Пушкина — и при жизни, и после смерти. И до сих пор находятся люди, которые сравнивают его и Лермонтова — как «Динамо» и «Спартак». У Синявского — один Пушкин. У Непомнящего — другой. У Марины Влади — свой Высоцкий... Его на всех не хватит. Высоцкий создал наследие. Он наследил и насладил. И спасибо ему за это. Продолжается интерес к нему — хорошо. Не удивлюсь, если прервется. И кто-нибудь скажет: «Ну что же он так кричит и надрывается, когда у нас совершенно другие ритмы, идеалы и прочее». А кто-то будет любить. И если их, почитателей и знатоков, будет очень узкий круг — ничего в этом плохого нет.

— А если бы Высоцкий был сейчас жив?

— Судьбы таких людей не нами, а выше расписываются. Иногда мне кажется, что Володя не пережил бы чувства отвращения при виде распада личности собственных товарищей, которые, допустим, ушли из искусства в политику. Это было совершенно враждебно его образу мыслей... А порой думаю, что вдруг ему было бы радостно, что наконец в России стали уважать людей, которые умеют зарабатывать. И теперь Володя постарался бы жить хорошо. Он всегда любил комфорт и знал ему цену. В одном уверен точно: ни в коем случае не звучали бы у него ноты маниакально-депрессивного патриотизма или каких-то еще других наследий агитпропа.

— Очень много воспоминаний о Высоцком у Валерия Золотухина. Что вы думаете по поводу его скандальных дневников?

— Золотухин — мой товарищ. Есть такое понятие: «амикошон», то есть «друг-свинья». Я очень люблю Валерия. Но он ведет себя иногда как «ами», а иногда как «кошон»... Наверное, и я, если посмотреть со стороны, где-то кому-то навредил... Не мое дело — судить и отпускать грехи…

— Зато вас кое-кто судит и даже осуждает. К примеру, ваша первая жена. Вы ушли из семьи, женившись на молодой очаровательной женщине Галине Аксеновой. Теперь вы счастливы?

— У нас с Галей очень счастливая жизнь. Галя — специалист по истории русского кино.Читает доклады и лекции. Наш совместный интерес — это искусство и странничество. Мы разные люди, но радость у нас одна.

— Со своей первой семьей, с детьми вы поддерживаете отношения?

— Детей я поддерживаю с удовольствием, хотя пора им уже поддерживать папу-пенсионера. Они стараются меня поддерживать костылями, которые называются внуки. Один уже большой, другой — поменьше. У меня левая рука лежит на высокой голове Лени Смехова — сына Лены Смеховой, а правая — на хрупкой головке юного разгильдяя и красавца Артемки Смехова — сына Алики. Только что была весело отпразднована его первая пятилетка. Так же, как Леня, он замечательный и толковый человек. Но Леня еще и студент 2-го курса МГУ.

— Вы ведь ушли из семьи, когда ваши дочери уже стали взрослыми. Что главное, на ваш взгляд, вы успели им дать?

— Мне кажется, я у них и отнял что-то. Они, например, считают, что я отнял у них семейный очаг. Хотя в это время Лена уже ушла в студентки, а Алика заканчивала школу... Сейчас, когда праздновали 5 лет Артемке, я видел маму своих дочерей... Все собрались вместе, и это был, к счастью, мир. А вообще, знаете, ничем мы, артисты, не отличаемся от других людей, которые встречаются и расходятся... Главным остается то, что Бог подарил мне прекрасных детей, право жить в согласии с самим собой и союз нерушимый с прекрасной Галкой.

Беседовала Евгения УЛЬЧЕНКО
Ежедневная газета "Трибуна" от 29.06.2005