"Прости нас, Жан-Батист..."
Мастарская П.Фоменко.

Пресса о спектакле.

Александр Соколянский. Дружба с юбиляром. Вениамин Смехов выступил в качестве «режиссера и сочинителя» (Время новостей, 20.02.2006).

Роман Должанский. Мольер в частушках. Петр Фоменко стал соучастником переделки "Мещанина во дворянстве" (Коммерсант, 20.02.2006).

Григорий Заславский. Простите, Петр Наумович… В «Мастерской П.Фоменко» сыграли премьеру «Прости нас, Жан-Батист!» (НГ, 21.02.2006).

Наталия Каминская. Полоумный Мольер. "Прости нас, Жан-Батист...". Мастерская Петра Фоменко (Культура, 22.02.2006).

Артур Соломонов. Не поделили Мольера. В театре "Мастерская Петра Фоменко" состоялась премьера спектакля "Прости нас, Жан-Батист!" по комедии Мольера "Мещанин во дворянстве" (Известия,21.02.2006).

Время новостей, 20 февраля 2006 года
Александр Соколянский
Дружба с юбиляром

Вениамин Смехов выступил в качестве «режиссера и сочинителя» «Мещанина во дворянстве», по-капустнически переписанного и поставленного Вениамином Смеховым, «Мастерская П.Н. Фоменко» собиралась показать еще в начале сезона под названием «Журден-Журден». Премьера вышла только сейчас, спектакль теперь называется «Прости нас, Жан-Батист...», незадавшуюся постановку до ума (или, во всяком случае, до состояния, в котором спектакль не стыдно показывать людям, заплатившим за билеты) доводил сам Фоменко, значащийся в программке «соучастником» при «режиссере и сочинителе» Смехове. Это не первый случай в жизни «Мастерской». Нечто подобное произошло десять лет назад, когда у Андрея Приходько не заладилась работа над пьесой Оли Мухиной «Таня-Таня». Тогда мастер пришел на выручку ученику, теперь он попытался спасти работу своего друга.

Тридцатилетнего режиссера Фоменко и двадцатитрехлетнего актера Смехова жизнь свела в Московском театре драмы и комедии на ул. Чкалова еще до того, как туда пришел со своими учениками Юрий Любимов. Когда Смехов говорил о своем «Журден-Журдене»: «Это для меня скорее урок, который я продолжаю брать у моего и друга, и действительно учителя» (беседа с Ксенией Лариной на «Эхе Москвы»), он нисколько не лукавил. Иное дело, что в обязанности рецензента входит сказать: именно давняя дружба с Петром Фоменко, а вовсе не скромный режиссерский опыт, сводящийся по большей части к постановкам в университетских театрах Айовы и Канзаса, дала Смехову возможность поработать с актерским ансамблем «Мастерской». Этот ансамбль замечателен по слаженности, понятливости, умению отозваться на интересное режиссерское предложение. Дело оставалось за немногим -- интересным предложением.

Очень понятно, что спектакль в «Мастерской» более всего интересовал Вениамина Смехова как презент к собственному 65-летию, отпразднованному восьмого августа 2005 года в университетском театре, если не ошибаюсь, штата Вермонт. Можно понять и то, что не получив подарка в должный срок, «режиссер и сочинитель» несколько охладел к своему созданию: раз не вышло, то и не вышло, чего уж рассусоливать. Трудно представить себе творческое самоощущение экс-Атоса и экс-Воланда, а ныне режиссера, педагога, литератора и прежде всего пожилого интеллектуала с сильно завышенной самооценкой, но в то же время со склонностью к иронии, не позволяющей декларировать эту самооценку впрямую. Когда Смехов сообщает, что любимая учительница предрекала ему стать писателем, а он стал «максимум литератором» (из той же беседы), не знаешь, как воспринимать его слова. Если ты не более чем литератор, сочиняй на здоровье мемуары или бонмо, но зачем переписывать дурными стихами великую комедию, нарываясь на комплименты в духе «Художник-варвар кистью сонной /Картину гения чернит...»?

Сборник бонмо Смехов выпустил в том же юбилейном году. Он называется «Эйфоризмы» (словцо это давно застолбила последняя страница «ЛГ») и открывается любопытнейшим предисловием: «Читатель, здравствуй! Читай, набирайся моего ума. Я не завистник, а ныне завидую, мучительно завидую тебе, кому повезло читать меня впервые. Я сам уже читал -- я рад за тебя, читатель. Читатель, суди строго, я не боюсь твоих похвал!» и т.д. Разумеется, это стилизация Козьмы Пруткова, но сквозь игру в глуповатое самовосхваление внезапно проступает такое искреннее, такое актерское желание понравиться, что делается неловко, тем более что большинство бонмо по качеству не отличаются от первого -- «Непосредственная актриса -- это актриса, которая живет не по средствам».

Будем откровенны: с чувством юмора у Смехова не все в порядке; с версификацией порядка не было никогда, даром что популярнейшее из его сочинений, «Али-Баба и сорок разбойников», написано с рифмами (преимущественно глагольными). Его помнят многие, храня двойной виниловый альбом, вышедший 25 лет назад. Берковский и Никитин написали тогда забавные мелодии (первоначально в роли композитора автору мерещился чуть ли не Шнитке!), состав исполнителей подобрался исключительный: Табаков, Юрский, Тенякова, Джигарханян, Филатов -- казалось бы, явный перебор для куражливого, но в общем непритязательного баловства. Стоит, однако, вспомнить, как мало такого баловства было в воздухе брежневско-андроповских 80-х, как драгоценно оказывались любой всплеск честного веселья, любая попытка быть живым на фоне неживого и, по слову Аверинцева, «нарушать общественное неприличие». Это не было фрондерством; это было способом оставаться нормальным человеком, и способ все знали. Возможно, «фоменки» могли бы его вспомнить, но выяснилось, что нет в нем прежней нужды. Профессиональных балагуров развелось уж слишком много, по большей части они мелки, жадны и противны. Смехов совершенно не ко времени решил посостязаться с ними в остроумии, применив к делу старый театрально-поэтический рецепт.

В «Али-Бабе...» рифмованная болтовня, беззаботная до неряшества, была неподдельно веселой и уже поэтому симпатичной; в «Журден-Журдене» она вызывает неприязнь. Обидно за комедию, которая не «осовременена», а попросту оболванена. «Пора Журдена возвратить в реальность,/ Сегодня хеппи-энд уже банальность» -- это язык не сегодняшнего или вчерашнего дня, а неистребимого племени рифмоплетов, десятилетиями сочиняющего одну и ту же гиль: она способна показаться забавной только тогда, когда окружающая жизнь чересчур однообразна и люди совсем уж затурканы. Обидно, что отличные актеры, не находя опоры в тексте, вынуждены резвиться кто во что горазд: кто свистит, кто мяучит, кто хнычет, а все вместе словно берут на вооружение девиз разухабистого театра «Квартет И»: «Мы будем развлекать вас всеми средствами, которые хороши». Не буду врать: разница ощутима. Ни Владимир Топцов, играющий Журдена, ни Рустэм Юскаев (Философ, он же -- лицо от театра), ни Андрей Щенников (Клеонт), ни Михаил Крылов, выпускник 1997 года, совсем недавно вошедший в труппу (Ковьель), не могут скрыть одаренности и выучки. У Топцова, которого театралы помнят по спектаклям Сергея Женовача в Театре на Малой Бронной (он был очень интересным Лебедевым в «Идиоте» и замечательным чеховским Лешим), есть куски, сыгранные умно и сильно. Прежде всего это урок философии, где выясняется разница между стихами и прозой, посвящение в «мамамуши» (с ударением на последнем слоге) и с необыкновенной трогательностью повторяемое: «О, прекрасная маркиза, ваши прекрасные глаза сулят мне смерть от любви». У игры Топцова есть особое свойство: его персонажи умеют простодушно и чуть диковато удивляться жизни, доводя себя до восторга; ими любуешься от чистого сердца, но несколько свысока, как детским рисунком. Роль Журдена могла бы прийтись ему впору, но она разваливается на глазах, и ни мастерство Фоменко, ни старания актера не могут остановить распад. Декорации Александра Боровского и костюмы Маши Даниловой, благодаря которым спектакль одновременно и пышен, и укладист (а следовательно, удобен для гастролей), способны лишь отчасти прикрыть внутреннее неустройство зрелища. Возможно, его жизнь в будущем как-нибудь утрясется, обретет осмысленность и больше у Жан-Батиста не потребуется просить прощения, но пока что это представляется маловероятным. Учитель Журдена, утверждавший, что все, не являющееся стихами, есть проза, и наоборот, был неправ: есть еще словесная мякина, с которой непонятно, что делать.

Коммерсант, 20 февраля 2006 года
Мольер в частушках

Театр "Мастерская Петра Фоменко" показал премьеру спектакля "Прости нас, Жан-Батист..." ("Журден-Журден") по пьесе Мольера "Мещанин во дворянстве". И французский классик, и популярный московский театр, по мнению РОМАНА ДОЛЖАНСКОГО, предстали в этом спектакле неузнаваемыми.

Собственно говоря, названия "Мещанин во дворянстве" в программке не найдешь. Считается, видимо, что раз в ней есть имя Мольера и подзаголовок "Журден-Журден", образованные люди и так поймут, какое именно произведение французского классика подверглось воплощению. Где у нас господин Журден описан? Правильно, в "Мещанине во дворянстве". (Есть еще пьеса Булгакова "Полоумный Журден", но тогда просили бы прощения у Михаила Афанасьевича, а не у Жан-Батиста.) Так что эта загадка несложная. Но есть другая, посложнее, а главное – поделикатнее. В верхней части списка работавших над спектаклем значится: "режиссер и сочинитель – Вениамин Смехов". Казалось бы, и ладно, ему тогда и отвечать за сочинение. Но вот замыкает этот список необычная для театральных выходных данных строчка: "соучастник – Петр Фоменко".

Людям, знакомым с тонкостями театрального процесса, в таких случаях нет нужды наводить справки, чтобы понять, в чем тут дело. Дело житейское. Один режиссер начинает спектакль, другой заканчивает. Можно назвать вещи и совсем уж своими словами: посторонний режиссер работу заваливает, и тогда художественный руководитель театра засучивает рукава, отставляет в сторону другие дела и "вытягивает" спектакль – чтобы не списывать в убыток уже пошитые дорогие костюмы и не травмировать своих актеров, потративших силы на работу. Говорят, невыпущенный спектакль как нерожденный ребенок – психологическая травма для родителей на всю жизнь.

Надо сказать, что история театра знает случаи, когда в сходных ситуациях рождались не просто здоровые "малыши", но и настоящие шедевры. Вроде как режиссер разрыхлял-разрыхлял почву, но вот оплодотворить ее никак не получалось. А потом пришел мастер, сказал нужные заклинания, бросил щепотку чего-то одному ему известного состава – и взошло, заколосилось.

Короче говоря, можно придумывать сколько угодно сравнений и эвфемизмов, чтобы оттянуть неприятный момент, когда надо будет сказать, что Петру Фоменко спасти "Журдена" не удалось. Видимо, потому, что Вениамин Смехов не разрыхлил почву, а закидал ее камнями. Он зачем-то переписал "Мещанина во дворянстве" доморощенными стишатами. В них что ни рифма, что ни "образ" – то булыжник, о который спотыкаешься, поморщившись и помянув нечистого. То "Завтрак на траве" Моне помянут, то монолог Хлопуши из есенинского "Пугачева", то еще что-нибудь столь же неуместное – свалка какая-то. Сочинялось якобы в духе хулиганского, ядреного "Федота-стрельца" Леонида Филатова, только вышло нелепо и нескладно (да и частушечный строй мольеровскому сюжету идет как седло известному животному). Можно, конечно, было бы праздно порассуждать о "бацилле" поэтического задора Таганки, которая до сих пор тлеет в бывшем актере знаменитого театра Вениамине Смехове, тут можно было бы вспомнить, что и Петр Фоменко в том театре успел поработать, но уж вышло все больно плохо. Недоразумение какое-то, а не предмет для рассуждений.

Сколько текста Мольера в спектакль по комедии Мольера вернул Петр Фоменко и какова была пропорция первоначально, я не знаю. Но я ясно вижу и чувствую, что в течение двух с лишним часов без антракта актеры в богатых исторических костюмах от Марии Даниловой и на фоне стилизованных под гобелены декораций занимаются тем, что пытаются заполнить звенящую пустоту, перескакивая с Мольера на Смехова и обратно. Словечка в простоте не скажут, двигаются много, то одну позу примут, то другую, то пробегутся, то гримаску наметят, то обаянием слабо стрельнут, то неизвестно над чем пошутят. И все это обрамлено расхожей и потому очень дешево стоящей театральной необязательностью – мол, нет тут никаких богатых мещан, стремящихся во дворянство, и хитрых дворян, стремящихся выманить из мещан побольше деньжат, а все мы просто актеры, немного меланхоличные комедианты. Ощущение печали и радости театральной игры Петр Фоменко всегда подмешивает в свои спектакли, но именно что в свои, и тогда игра оказывается катализатором. А здесь она чистый обман, предпринятый, правда, в безвыходном положении.

Ближе к концу становится понятно, что из комического господина Журдена хотели сделать персонажа драматического. И когда он во время подстроенной церемонии посвящения в мифический сан "мамамуши" валится на пол, как висельник – с обтянутой белым мешком-балахоном головой, смекаешь, что персонаж Владимира Топцова задуман не просто недоумком, каковым Журден был до этого, а страдальцем. Впрочем, драматизм выглядит столь же дежурным и отчаянным, как и беспредметная "театральность". В отношении лучших спектаклей "Мастерской" и самого Петра Фоменко принято писать (выражение уже стало штампом), что это театр "легкого дыхания". Но дышится всегда по-разному. Многие спектакли "Мастерской" действительно похожи на чудеса, которые заставляют зрителя переводить дыхание. А вот этот сам родился уже бездыханным.

НГ, 21 февраля 2006 года
Григорий Заславский
Простите, Петр Наумович…

Год назад Вениамин Смехов объявил, что начал работу над спектаклем в «Мастерской П.Фоменко». За основу он взял «Журдена» Жана-Батиста Мольера, предложив театру свой перевод, вернее, парафраз комедии, уже имеющей одну знаменитую версию – Михаила Булгакова. Незадолго до премьеры стало известно, что к работе над спектаклем подключился сам Петр Фоменко, который пришел на помощь старому товарищу.

Из программки наверняка не поймешь, кто и что делал в этом спектакле. Программка – сама по себе спектакль, полный замысловатой игры со зрителем: к примеру, жанр спектакля обозначен как «парафраз в стихах и прозах или в мимиках и позах, навеяно комедией Мольера…». Дальше – в том же духе: «спектакль в двух частях, но без антракта», Вениамин Смехов назван режиссером и сочинителем, Оксана Глоба отвечает за «музыкальные моменты», а Вера Камышникова – за «слово и дело», в самом конце списка – Фоменко, названный скромно и со вкусом: «соучастник». А как хорош список сцен и эпизодов! – «Ну, что сказать?..» (От театра), «Прогулка. «Allons… Non-non… Par Bleu…», «Дориме… До-ре-ми…», «Куда меня несет?», «В халате, без халата, но халатно», «Учите меня, учите!» и т.д. – вплоть до финального, давшего название спектаклю: «Прости нас, Жан-Батист!»

В спектакле Жан-Батист, вернее, представляющий его итальянский мажордом (Степан Пьянков), напялив соответствующий «званию» парик и всунув лицо в полагающуюся классику раму, всех прощает. Вернее, даже недоумевает, за что же требуют от него прощения. Надо понимать, что за столетия эксплуатации его литературного наследия старик привык к самому разному обращению. И всех прощает. Хотя этот жест можно понять и иначе: взявшись исправить замеченные недостатки, Фоменко просит прощения за собственное первоначальное легкомыслие, за то, что на какую-то секунду дал слабину и поверил сладким посулам, что все будет замечательно, а остальное – прекрасно. Может быть, в текст, переписанный Смеховым «вдоль и поперек», который можно было повернуть и так, и эдак.

«Журден» – пожалуй, не самая животрепещущая пьеса из богатого наследия великого французского комедиографа. История про то, как богатый мещанин страдает из-за отсутствия дворянского титула и готов как угодно подмасливать и бесконечно ссуживать деньгами прощелыгу-графа и терпеть любые муки – чтобы только выдать дочь за дворянина. Что же в ней современного? Сегодня никому и в голову не придет стыдиться чего бы то ни было, имея деньги. Или – смеяться над состоятельным господином только из-за того, что он ведать не ведал, что всю жизнь говорил прозой. Его право.

Собственно говоря, в легкомысленных рифмах и нет места для подобной рефлексии: современно – не современно. Судя по стихам, которые все время стремятся к самовоспроизводству, сочинителя данного парафраза сильней увлекала возможность подобрать как можно больше рифм к тому или другому слову. При этом сюжет начинает буксовать, так как «очередные» рифмы еще и вторят уже сказанному. Тяжеловесная литературная игра мешает легкомысленной театральной.

Петр Фоменко взялся за, казалось, проигранную партию. И начал плести изящный театральный узор поверх литературного «сюжета», в буквальном смысле – разыгрывать многословие, жонглируя словами. Отсюда и дробление – спектакля на две части, каждой из частей – на сцены и эпизоды, эпизоды делятся на строчки, в каждой из которых отыскивается «кокон» игры.

Узоры Фоменко изящны, но не легкомысленны. Ему нужен именно такой Журден, какого может сыграть Владимир Топцов (пока еще не сыграл, но пока еще и весь спектакль дышит неровно, с перебоями, на преодолении). Растрепанный, растерянный, печальный. И такая мадам Журден (Анн-Доминик Кретта), драма жизни которой чувствуется даже в нескольких ее выходах, в нескольких драматических выплесках годами скапливающихся эмоций. И дальше – в рифму к рифмам! – пары, пары героев: два гарсона, два учителя, дочь Журдена и служанка в их доме, маркиза и граф. Плюс – бонус от театра, лицо от театра – Философ (Рустэм Юскаев), просящий публику о внимании, понимании и снисхождении…

Философом стал и Журден: узнав, что говорит прозой, он трагически восклицает: «Всю жизнь провел в прозе!» И выбор Журдена, замечает Фоменко, выбор – трагический. Ведь ради любви (не только к титулам, но и к дочери, конечно, счастье которой он не мыслит вне дворянства) он готов сменить веру.

Понятно, что шутка Мольера сегодня может быть названа карикатурой на святые религиозные чувства (и не дай бог, вызовет еще одно обращение «Единой России»!). Но Журден-то всерьез идет на это самое «Омамамушевление» («Все отдай Аллаха ради»).

Перечисление последующих сцен позволяет проследить человеческую драму, драму, а не комедию: «Несчастный ты мужик!» – «Мы все пойдем на всё!» – «А счастье – вот оно!» – «Что люди делают с людьми!..» Это уже другой, не легкомысленный сюжет.

Культура, 22 февраля 2006 года
Наталия Каминская
Полоумный Мольер

Если бы все режиссеры взялись просить прощения у классиков мировой, а также отечественной драматургии, в театрах стоял бы несмолкаемый покаянный стон. Так что не стоит извиняться перед Мольером. Да и за что, собственно? За то, что Вениамин Смехов, названный в программке не только режиссером, но и сочинителем, написал парафраз комедии "Мещанин во дворянстве"? Я вас умоляю! Михаил Булгаков тоже в свое время написал "Полоумного Журдена", однако прощения не попросил. Впрочем, может быть, он был не столь деликатен и застенчив, сколь В.Смехов? Все может быть. Но вообще-то в таких делах кокетничать не стоит: раз решил переписать классика своими словами, значит, полагал за собой некое на это право и в своих новых словах подозревал какой-то новый смысл.

"Прости нас, Жан-Батист..." - это такая игра в театр, объяснение в любви к канделябрам, парикам, камзолам, маркизам,шпагам, клавесинам... словом, к милой атрибутике старинной сцены. Во все это очень любили играть лет двадцать, а то и тридцать назад в самодеятельных студенческих театрах. Сама играла и помню это непередаваемое чувство восторга: нацепила парик, взяла в руки веер - и вот я уже не я, но героиня или субретка, а однокурсник - комик или злодей. Упоение от процесса переодевания - один из вернейших признаков самодеятельности. А нескончаемые смеховские каламбуры типа "...ваши обмолвки насчет помолвки" - любимая домашняя игра интеллигентов, склонных к версификаторству. Помню, на первом курсе филфака мы целый месяц изъяснялись пятистопными ямбами, причем по любому, совершенно бытовому поводу. Игра была захватывающей и исчерпала себя в тот момент, когда один студент, войдя в метро, мрачно произнес: "Какие надписи здесь пошлые висят!"

Однако Вениамин Смехов продолжает играть в эти игры и нынче, будто не замечая, что прошли не только студенческая молодость, но и целые театральные десятилетия с их идеалами и предпочтениями. Однажды он весьма удачно перевел на язык интеллигентского стеба сказку "Али-Баба и сорок разбойников", из чего вышел с участием оркестра Г.Гараняна и знаменитых драматических артистов прелестный мюзикл. Теперь с несчастным господином Журденом им проделаны те же самые эволюции, хотя, казалось бы, пьеса Мольера будет все же посерьезнее истории про Али-Бабу. К слову, если играть "Мещанина во дворянстве" без парафраза, то, право, актуальнее этой комедии для наших дней сыскать трудно. Нувориш изо всех сил лезет в высшее общество, набирает учителей, которые, пользуясь его неотесанностью, бесстыдно дерут с него деньги. Бедняга к тому же тянется к прекрасному, но окружающие видят в нем только бездонный кошелек - тут и драма, и сатира, и убийственная картина нравов. Словом - играй не хочу.

Однако почему-то сочинителю извинения перед Жан-Батистом все это показалось материалом слабоватым и несвоевременным. По его мнению, история Журдена сегодня - лишь повод играться в комедию положений XVII века. Оставив мольеровский сюжетный остов, нарастить на него "мясо" и "кожу" собственного изготовления. Каламбурить, перекатывать во рту, как леденец, необременительные рифмы, упражняться в незамысловатых силлогизмах. В общем, развернуть перед публикой всю щедрую палитру домашних филологических радостей. "У услужливой ноги - прожорливый желудок", - говорит госпожа Журден незадачливому супругу. Простецкое происхождение, видимо, не мешает ей жонглировать аллитерациями. Во время богатого обеда с маркизой Дорименой персонажи запевают канон (на знаменитый мотив "Братец Яков"), а слова такие: "Артишоки не растут у меня на шее". Спросите, что за галиматья? Ну так Журден ведь - невежда, вот его и потчуют всякой чушью. Но сочинитель парафраза явно передергивает.

Когда Жан-Батист Мольер вкладывает в уста учителей заведомую белиберду, этот ход несет совершенно ясную смысловую нагрузку: невежду дурачат якобы "умными" словообразованиями. А на спектакле Мастерской дурачат почтенную публику, ибо вся смеховская пьеса по большому счету - одна сплошная абракадабра. Учителями здесь почему-то прикинулись влюбленный в журденовскую дочку Клеонт и его слуга. И получается, что люди с честными намерениями становятся жуликами и вымогателями. Концы с концами в спектакле решительно не хотят сходиться, над логикой царствует словоблудие во всем его бесстыдном великолепии.

Стоит ли добавлять, что срежиссированное самим В.Смеховым на таком материале зрелище страдает той же "логореей"? Что в нем несколько прологов? Что где-то сзади маячит дядя в буклях, у которого все просят прощения, а ему (Мольеру) до лампочки? Что самовыражение автора здесь впору назвать не парафразом, а эпикризом? Спектакль, идущий около двух часов без антракта, кажется невыразимо длинным, бессмысленным, глупо претенциозным и совершенно беспомощным.

Представить себе, что все это происходит в Театре Мастерская Петра Фоменко, трудно не только читателям, но, поверьте, и критику. Здесь случались не только шедевры, были и более скромные достижения. Но о таком откровенном провале, кажется, нельзя было и помыслить. Усилия сценографа Александра Боровского, художника по костюмам Марии Даниловой, труды замечательных фоменковских артистов Владимира Топцова (Журден), Рустэма Юскаева (философ), Михаила Крылова (слуга Ковьель)... Впрочем, перед нами тот клинический случай, когда стыдно рассуждать об усилиях. Моя учительница музыки в подобных ситуациях говорила: если результат плачевен, не говори, что ты устала, все равно никто не пожалеет.

И все же вдогонку - одно соображение. Любимые фоменки вкусили немало заслуженного успеха. Так, может быть, и опыт провала будет им полезен?

Известия, 21 февраля 2006 года
Артур Соломонов
Не поделили Мольера

В театре "Мастерская Петра Фоменко" состоялась премьера спектакля "Прости нас, Жан-Батист!" по комедии Мольера "Мещанин во дворянстве". Начинал работу над спектаклем Вениамин Смехов, а завершал Петр Фоменко.

После спектаклей Петра Фоменко рецензенты хором сообщают, что постановкам мастера свойственно "легкое дыхание" и "плетение психологических кружев". Штамп не рождается случайно: спектакли Фоменко, даже самые драматичные, всегда грациозны. Здесь словно вытанцовывают трагедию. А уж Мольера ставить, насупив брови, совсем нелепо. Потому актеры, собравшись вместе на сцене, нас заранее предупреждают: что мы хотим вам сообщить - и сами мы не знаем. И, попросив прощения у Мольера, начинают спектакль.

За что же Мольер должен простить "фоменок"? За то, что переписали его текст? Так он и не такое видал. За то, что решили покуражиться? Но он сам предоставил благодатный материал для такой игры: пьеса нафарширована песнями, танцами, нелепицами и недоразумениями, а под занавес вообще устроен "балет народов" с испанцами, итальянцами и другими членами Евросоюза.

В других спектаклях "Мастерской" на игровую основу наслаиваются пласты - философский, психологический, социальный. В этой постановке - только первооснова, главный элемент театра, игра, без которой любое, даже очень серьезное, театральное высказывание не имеет ровным счетом никакого смысла. Здесь можно нахлобучить парик, притвориться сыном турецкого султана и устроить завтрак на траве. От слез к смеху переходят так же легко, как делают шаг влево, шаг вправо. Философу (Рустэм Юскаев) выбивают все зубы, но он не унывает, продолжает разглагольствовать и получать за это деньги. Вот у одного из героев мелькнула идея - и послышалась музыка. То ли идея рождена музыкой, то ли мысль (тем более в комедии Мольера) музыкальна, не важно. Главное, что в этом спектакле, как и в других постановках "Мастерской" , слова и музыка идут бок о бок, то споря друг с другом, то создавая созвучия.

Черты Петра Фоменко в этом "ребенке" , рожденном от двух отцов (в театре и такое бывает), видны отчетливо. Однако нельзя не заметить, как натужно порой артисты имитируют легкость, как изображают веселье там, где им вовсе не весело, а характеры героев становятся карикатурами. Вот за это, а не за переписанный текст и немудреность и стоило попросить прощения у Мольера. Кто-кто, а он может простить все, кроме скуки.

То, что Петр Фоменко не просто занимался спасательными работами, придавая постановке свой стиль и ритм, но и был увлечен некой идеей, становится очевидно только к финалу спектакля. Фоменко показал нам человека, который потерял чувство реальности. Тут к месту вспомнить "Великолепного рогоносца" с Константином Райкиным - один из лучших и, быть может, самый личностный спектакль Фоменко. Главный герой отдавался капризной стихии собственного воображения, отказываясь видеть то, что происходит вокруг. Мещанин Журден (Владимир Топцов) играет в дворянина, не замечая, что выглядит полным идиотом. Быть может, мысль о том, что причуды воображения не только прекрасны, но и грешны, владела режиссером. Но он, создавший один из лучших театров современности, наверняка понимает, что игра в персонажей Мольера, затеянная в "Мастерской" , не прибавит ей доброй славы.